Уильям Р. Форстчен 
Спуск к Океану — глава 5

Затерянный полк – 

Глава 5

Он проснулся в аду.
Когда сознание вернулось, он услышал низкое дребезжащее дыхание Шона О’Дональда. Хорошо, он был еще жив.
И было ли это хорошо? Нет. Смерть сейчас была единственным выходом, лучше бы Шон умер после последнего избиения.
Распухшие глаза почти не открывались. Ричард повернул голову и посмотрел на товарища, цепи, свисающие с потолка затемненной каюты, обвивали их запястья.
Когда корабль поднимался и падал, они качались взад вперед, Шон стонал, когда задевал стенку каюты, затем его отбрасывало прочь.
Единственное освещение поступало через узкую световую щель от слегка приоткрытой деревянной крышки орудийного порта.
Ричард Кромвель хотел, чтобы помещение было полностью погружено в темноту, чтобы он не мог видеть стол напротив них. Ножи, клещи, кнуты лежали на этом столе, единственном предмете обстановки кроме цепей, которыми привязали их.
Как долго это продолжалось? Он не был уверен. Возможно день. Прошла ли ночь? Если так, теперь он не мог вспомнить. Его вселенная была сфокусирована на боли; мучительная жажда, которая была почти такой же страшной; осознание, что выхода нет, что они были пленниками казанов и конечным итогом будет смерть.
Он попытался отрешиться, вспомнить как было когда-то. Он смутно помнил — или же это просто ему мама рассказывала? — о времени, когда они были избавлены от всего ужаса меркской оккупации Карфагена. Ей, как пассии Тобиаса Кромвеля, было позволено иметь хорошее жилье, неплохую еду, и избавление от праздников луны и шахт.
Но затем Кромвель умер и мерки послали их в шахты. Даже дети двух, трех лет проползали в узкие пропластки и доставали рыхлую породу.
Таким образом он жил и рос до самого окончания войны. Он научился быть жестким, смотреть холодными глазами на неописуемый ужас, наблюдать как другие умирают самыми кошмарными смертями и ничего не чувствовать.
Он задумался, как такое может быть, что он не был похож на столь многих других, кто пережил то время; бродяги, бедняки, пьяницы и убийцы, которые наводнили Карфаген после войны и прихода янки.
Материнская любовь стала щитом между ним и такой судьбой. Он помнил ее нежное прикосновение, ее рассказы о своей семье, предводителях Карфагена до Великой войны. Её любовь образовала щит вокруг него и как-то сохранила зернышко внутри его сердца живым и теплым.
Она умерла в последней день, когда мерки бежали от приближающихся к берегу канонерок янки, освобождение было рядом. Мерки вырезали почти всех. Но даже среди этой ужасающей гонки нашлось место жалости. Их господин приказал зарезать всех, он подарил ей легкую смерть, одним ударом. Затем он посмотрел вниз, поднял лезвие и заколебался.
— Спрячься под своей матерью, малыш, — прошептал он и вышел.
Он так и сделал, спрятался под материнским телом, чувствуя как тепло, которое накрывало его, становится все слабее и слабее.
Так он и оставался, пока его не нашел русский солдат, который взял его на воспитание. Старик был достаточно дружелюбным, и жил один. Он научил его ходить под парусом, работать, читать и писать. Старик редко говорил, из-за ранения в горло от тугарской стрелы, которое сделало его речь почти неразборчивой, но внутри него был скрыт острый ум и спокойная сила. Они выводили их маленькую лодку во Внутреннее море, и часто не обменивались ни словом в течение нескольких дней, но Ричард, по меньшей мере благодаря этому одинокому старику, узнал силу молчания и терпения.
Он умер когда Ричарду было восемнадцать, и только тогда Ричард узнал, что этот тихий, одинокий человек был героем Великой войны, войны о которой старик ничего не говорил, кроме того, что вся его семья погибла в великой осаде Суздаля и Перм послал ему Ричарда, чтобы заменить тех, кого он потерял.
На похороны пришли несколько ветеранов, один из них янки — генерал Готорн. Он был тем, кто посоветовал Ричарду посетить академию и предложил дать рекомендательное письмо, вообще не зная, кто на самом деле был отец Ричарда.
Старый Василий часто предлагал чтобы Ричард взял его фамилию, но что-то внутри всегда останавливало его, вызов против мира, нежелание отказываться от этой единственной последней связи. Это не могло не вызвать ничего иного, кроме взрыва, когда он предстал перед контрольной комиссией, чтобы сдать экзамены, и в форме указал свою истинную фамилию.
Дело дошло до Эндрю Кина, который в то время не был президентом, но заседал в Верховном суде. Четыре года в академии, из-за его непокорности, были не слишком приятными. Не один инструктор обвинял его отца в предательстве и открыто глумился над его именем. И все же его спокойное противление, в конечном итоге, принесло ему определенную долю невольного уважения.
Василий наставлял его никогда не признавать, что что-то невозможно. Однажды их сеть запуталась в нескольких обломках, и старик сказал ему нырнуть и ослабить ее. Сеть была слишком ценной, чтобы срезать ее или бросить. Он пытался и не мог добраться до нее, а Василий откинулся на сиденье, закурил трубку и сказал, что у них есть много дней если потребуется, но он распутает сеть.
Это заняло день, он почти пошел ко дну, делая это, но он научился.
А теперь настало время умереть, подумал он. Я должен был погибнуть почти двадцать лет назад. Каждый день с тех пор был лишь дополнительным заимствованием дыхания. Порой он наполовину верил в бога, Перма и Кесуса, как их называл старый Василий. В остальных случаях, перед лицом всей жестокости, которой он был свидетелем, было невозможно поверить в какой-либо здравый смысл или порядок во вселенной, поскольку если и был бог, то он должно быть был сумасшедшим, раз позволил существовать такому миру как этот.
Корабль поднялся на волне и штопором рухнул вниз, ударив их обоих о переборку. Шон застонал, судорожное рыдание сотрясало его тело.
— Ричард?
— Я здесь.
Шон посмотрел на него, лицо искажено в муках. — Я не смогу стерпеть это снова.
Ричард ничего не ответил. Он научился блокировать избиения. В шахтах они были основным способом заставить работать детей четырех, пяти лет или просто чтобы развлечь скучающего хозяина мерка. Однажды он видел как медленно избивали ребенка до смерти в течении целого дня, так же как человеческие дети мучили бы муху.
Побои предыдущего дня, тем не менее, выполнялись не для развлечения, но с простой целью — сломать его. Он понимал этот метод достаточно хорошо, довести страдания до предела выносливости, и это было еще более невыносимо, поскольку никакие вопросы, пока еще, не задавались, и ничего не требовалось. Боль просто причинялась, плети скользили по их обнаженным телам, пока оба они не превратились в окровавленные массы ободранной плоти.
Он знал, что далее последует допрос. Они предложат или еще больше пыток или быстрое освобождение от боли, если они заговорят.
Он вновь посмотрел на Шона и увидел ужас в его глазах. Он задался вопросом, а Шон, в свою очередь, мог ли так же чувствовать страх внутри его собственной души.
— Послушай меня, — выдохнул он, подождав, чтобы облизать разбитые кровоточащие губы. Он сглотнул, прочищая горло. — Солги им. Нам придется говорить, но мы можем лгать. Он шептал тихо, полагая, что позади наполовину закрытого ставня и иллюминатора их слушает охранник. Вот почему он говорил на английском, сомневаясь, что кто-то из их пленителей знает этот язык.
— Наш корабль, «Геттисберг» — это старый корабль. У нас в три, четыре раза больше кораблей. Давай скажем, двадцать. Мы видели, что они вытаскивали обломки нашего самолета, так расскажи им правду о нем, но скажи, что это наш самый маленький дирижабль. Расскажи им, что в нашей армии полмиллиона человек под ружьем, и мы можем вызвать еще полмиллиона. Мы должны договориться об этом сейчас. Они, скорее всего вскоре разделят нас.
Шон, остекленевшими глазами уставился на него. — Почему? — прошептал он.
Почему? Он настолько не верил своим глазам, что с минуту не мог ответить.
— Это наша обязанность, вот почему, — наконец ответил он.
— Долг? Долг втянул нас в это. Я присоединился, потому что должен был. Я сын проклятого сенатора О’Дональда. Теперь посмотри на нас.
Судорожное рыдание вырвалось у него и он опустил голову.
— Черт возьми, Шон, нам следует договориться об этом. Нам обоим от этого будет легче.
— Легче?
— Я знаю как эти создания думают. Они уважают силу. Покажи слабость и они растянут агонию для собственного развлечения.
— Когда они начнут снова, старайся висеть ровно столько, сколько это возможно. Когда ты просто не сможешь держаться ни коим образом, действуй как будто ты ломаешься, затем быстро выболтай.
Он посмотрел на стол, где были аккуратно расположены орудия мучений.
— Иногда они становятся неосторожны. Если у тебя выпадет шанс, бросайся на один из их кинжалов.
Он видел такое довольно часто, и хотя так сказать было легко, он задумался, а будет ли у него мужество сделать так, если возникнет шанс.
— Что потом?
«Если мы счастливчики, они просто перережут нам горла», подумал Ричард, но взглянув на Шона, он понял, что лучше промолчит.
— Праздник луны. Вот что они планируют для нас, не так ли?
Ричард покачал головой. — Такое они делают только со свежими жертвами.
Шон застонал, когда еще одна волна прокатилась под лодкой, качнув его обратно по переборке.
Вспышка света затопила помещение и, поразившись, он поднял глаза. Дверь была открыта. Там стояли двое, оба в белых одеяниях, в отличие от их более ранних мучителей, которые были раздеты до пояса и носили черные брюки.
Пара вошла. Второй из них был намного выше, чем обычный представитель орды, глаза необычного бледно-голубого цвета, диковинка среди их расы. Его взгляд пронизывал насквозь, вонзаясь прямо в душу.
Ричард знал, что кое-кто был способен на такое. Ужасающий Тамука, падший кар-карт мерков, был таким, хотя те, кто обладал такой силой обычно стояли позади карта или даже кар-карта в качестве советника.
Этот казан, он чувствовал, развил способность видеть внутри за пределами всего, что любой из орд севера знал или понимал.
Когда голубоглазый взгляд казана остановился на нем, Ричард изо всех сил старался показать безразличие; взгляд раба, который был за пределами беспокойства или страха.
Вспышкой промелькнула улыбка, а затем он повернулся и посмотрел на Шона.
Ричард наблюдал за молчаливой игрой. Шон дышал с трудом, глаза потуплены. Снова проблеск улыбки.
Голубоглазый сказал что-то неразборчиво, и его напарник вытащил флягу из-под одеяния, откупорил ее, и поднес так, чтобы Ричард мог пить.
Он выпил. Вкус был странным, с оттенком легкой горчинки, как от пахучей травы. Флягу забрали и предложили Шону, который тоже выпил.
Второй отступил, а затем вышел из каюты. Сначала Ричард почувствовал, что его силы возвращаются, но затем он ощутил нечто другое, странное самопроизвольное дрожание. Боль была по-прежнему с ним, но некоторым образом он почувствовал как будто он плывет.
Голубоглазый улыбнулся.
— Да, это наркотик.
Ричард поразился. Слова были произнесены на английском.
— Я ищу ответы на несколько вопросов. Это все, а затем этому придет конец.
Ричард хотел выдать дерзкий ответ, но решил, что тишина все еще лучший путь.
— Просто конец, — прокричал Шон, его голос был готов сорваться.
— Придет конец. — Его внимание сосредоточилось на Шоне. — Расскажи мне, ты сын сенатора О’Дональда из Республики?
Ричард не смог не выдать свой шок. Голубоглазый улыбнулся. — Мы знаем о вас совсем немного. Одновременно он щелкнул пальцами.
Через дверь вошел человек, мужчина в белом одеянии, таком же как и на голубоглазом. И все же что-то в нем встревожило Ричарда, даже испугало. Человек был высоким, его рост соответствовал росту Ричарда, но под одеждой он почувствовал телосложение, которое было совершенным. Человек двигался словно кошка. Казалось, что в нем закручена в спираль смертоносная мощь, его взгляд был холоден, почти издевательский.
— Несколько лет назад я послал дюжину таких как Мачу сюда на север, изучить несколько вещей. Ваш язык янки был одним из этих вещей, с которыми он вернулся. Мой Шив учится таким вещам быстро.
— Шив? — спросил Шон.
Он улыбнулся. — Меня зовут Хазин, а ты, Шон О’Дональд, вскоре довольно хорошо узнаешь, кто такой этот Шив на самом деле.
— Я сомневаюсь в этом, — рявкнул Ричард.
Пристальный взгляд повернулся и уставился на него. В который раз он ощутил чувство неприкрытости, взгляд внутри.
От едва заметного жеста, Мачу шагнул вперед. Удар, нанесенный тыльной стороной руки был произведен почти в небрежной манере, но сила его ошеломила Ричарда. На мгновение он подумал, что его челюсть раздроблена, и он поперхнулся кровью, которая чуть не задушила его.
Человек повернулся к Шону и начал избиение. Меньше чем через минуту О’Дональд зарыдал, умоляя остановиться. Все это время Хазин игнорировал Шона, все свое внимание сосредоточив на Ричарде.
Он чувствовал, что наркотик овладевает им, необычная искусственная радость, внезапное восприятие самых тонких нюансов узкого пространства каюты, то, как плавали пылинки, запах соленого воздуха, наносимого вовнутрь ветром, такое приятное облегчение, смывающее отвратительную вонь.
Он услышал резкий, скрипучий щелчок, вытаскиваемого ножа, и Шив поднял его прямо к глазам Шона. Пока Шон раскачивался взад вперед, подвешенный на цепях, Шив оставался неподвижен, кончик лезвия поднят так, что с каждым качком вперед он едва касался кожи Шона, добывая кровь из его рук и груди.
Хазин, в это время, продолжал взирать на Ричарда.
Не ты, казалось шепчет он. Другой, вот кто, как я знаю, сломается.
— Что вы хотите? — ловя воздух, выдохнул Ричард.
— Ты знаешь, — прошептал Хазин.
— Нет, я не знаю.
Шон кричал, начиная умолять. Ричард застыл, закрывая глаза, стараясь заблокировать звук, и все же он по-прежнему чувствовал, как будто Хазин смотрит на него, изучает его внутри, ищет что-то, что нельзя описать словами.
— Нет, только не это, Боже, нет.
Ричард открыл глаза и с ужасом увидел, что Шив наклонил лезвие и приготовился совершить им самый жестокий из разрезов.
Шон тряс головой назад и вперед, слабо дрыгал ногами, его крики слились в долгий жалобный стон.
Ричард обернулся на Хазина. — Остановите это, — с трудом выдохнул он. — Я расскажу вам что вы хотите, просто оставьте его в покое.
— Нет, ты солжешь, Кромвель. Ты постараешься спасти своего друга, но все же ты солжешь.
— Я расскажу вам все, — умолял Шон, — просто не делайте этого.
Ричард опустил голову, но несмотря на свои силы, навернулись слезы. В его жизни у него никогда не было места для жалости. В рабстве не могло быть места для жалости, это привело бы к смерти. Но сейчас он почувствовал ее из-за товарища, который перешел черту предела выносливости. Он задумался, а если бы он столкнулся с такой угрозой. А Хазин, который похоже как-то находился внутри его самых сокровенных мыслей, знал ли он ответ на этот вопрос.
Он услышал щелканье открывающегося замка. Шив отстегнул один из наручников, удерживающих Шона, а затем и второй. О’Дональд упал на палубу, уваливаясь на колени. Шив без видимых усилий поднял его вверх и вытащил из каюты.
Хазин следом не пошел. Вошел еще один Шив, почти полностью идентичный предыдущему. У него было тоже самое строение мускулатуры, такие же акульеподобные глаза лишенные эмоций. Ричард задался вопросом, будет ли продолжена пытка.
Вместо этого он почувствовал блаженное облегчение, когда наручники вокруг его запястий были расстегнуты. Он постарался остаться на ногах, когда упал на палубу, но его колени не выдержали. Шив потянул его обратно вверх, и небрежно набросил накидку на его плечи, скрывая наготу, затем указал на дверь.
На шатающихся ногах, Ричард сделал как приказали. Идти было трудно. Боль начала уплывать прочь, заменяемая странным теплом, и все же его разум по-прежнему был сфокусирован на настороженности к Хазину.
Шагнув на солнечный свет, он глубоко вздохнул. Корабль был необычным, его обводы были более гладкими, чем у «Геттисберга», мачты отсутствовали, его палуба была окрашена в глухой серый цвет, и то здесь, то там была опалена после битвы. Часть палубы на носу была расколота.
Океан был огромным открытым пространством глубокого, насыщенного голубого цвета, искрящегося барашками, гонимыми теплым, тропическим бризом. Он почувствовал в этот момент, как будто это было самым прекрасным впечатлением, которое он когда-либо знал — океан, аромат ветра, рокочущий корабль под его ногами, словно он пропахивал медленно волнующееся море.
Хазин прошел мимо него, показывая ему последовать за ним, и Ричард взобрался по трапу и прошел через открытую дверь. Свет внутри был приглушенным. То, что он увидел, являлось алтарем из черного камня, возвышающегося в дальнем конце каюты, которая была заполнена сладким ароматом благовоний.
Шелковые шторы на иллюминаторах были задернуты, но мягкий, рассеянный свет, просачивающийся насквозь, придавал помещению чувство мягкости и комфорта. Хазин показал на стул, установленный у стола. На нем находился открытый графин и единственный хрустальный бокал рядом с ним.
— Выпьешь, Кромвель?
— Он тоже с наркотиком?
Хазин улыбнулся. — Конечно. Ты можешь отказаться, но в конце концов жажда заставит тебя, и ты выпьешь. Так зачем терпеть в ожидании?
Ричард посмотрел на графин и заколебался.
— Твой друг пьет прямо сейчас.
Ричард ожесточенно посмотрел на Хазина. Но тот повернулся спиной, лицом к алтарю, держа горящий фитиль, чтобы зажечь свечу.
— Ричард, мы можем играть в эту игру весь остаток дня. Ты можешь даже попытаться и убить себя жаждой. Но я уверяю тебя, что ты будешь сильным и выпьешь.
Хазин повернулся и улыбнулся. — О’Дональд рассказывает нам всё — размер вашего флота, вашей армии, виды оружия, он расскажет нам всё.
— Ваши шпионы уже рассказали вам всё, так зачем пытать его? — рявкнул Ричард.
— Интересно. Похоже ты более беспокоишься за него а не за себя.
— Я знаю чего ожидать.
— Я понимаю, твое тело было покрыто шрамами от бичей еще раньше текущего неприятного обращения. Ты был рабом бантагов?
— Мерков.
— Даже ужаснее. Примитивные создания, эти мерки. Это объясняет определенную жесткость с твоей стороны.
Ричард продолжал разглядывать графин. Он содержал водоворот цветов, радужное сверкание света, которое было бесконечно приятно.
— Информация, которая у нас есть на вашу Республику устарела. На полдюжины или около того лет. После договора мы конечно посылали шпионов, но недавние события вынудили мой орден переместить их внимание на другие места. Откровенно говоря, появление вашего корабля стало слегка сюрпризом для меня, но в этом сплетении обстоятельств, я чувствую, что-то есть, что-то, что может быть использовано — и ты.
Хазин приблизился, вытащил стул с другой стороны стола и уселся на него. Ричард настороженно посмотрел на него, взгляд метнулся к его поясу, в надежде увидеть нож. Хотя любой из этой расы имел подавляющее преимущество в физической мощи, обычно они были медленнее, даже немного неуклюжи, и человек быстро двигаясь мог подчас вырвать нож или оружие.
— Я не вооружен, по крайней мере, не тем типом оружия, который ты ищешь, — сухо заявил Хазин, словно докучаемый замыслами Ричарда.
— Тогда, что, черт побери вы хотите? — рявкнул Ричард. — Если бедный Шон ломается, вы получите в чем нуждаетесь. Я просто солгу, и вы знаете это. Так закончим это, будьте вы прокляты.
Хазин тихо усмехнулся. — Дух. Вот почему именно ты сидишь здесь со мной, пока «бедный Шон», как ты называешь его, получает вопросы в слегка другой манере.
Ричард рассвирепел, и Хазин поднял вверх свою руку.
— Нет. Пытки закончены. Это был просто способ сделать одного из вас податливым. Ты, Кромвель, интригуешь меня. Я просто хочу поговорить.
— Как вы узнали наши имена?
— Глупый вопрос. Я ожидал большего. Ваши имена написаны на швах одежды и вы оба держали ваши офицерские бумаги в дорожных сумках. Скверная секретность, летчики никогда не должны позволять себе такое. Один из моих Шив опознал имя О’Дональд. И, я, конечно слышал о твоем отце.
Ричард застыл и опустил глаза.
— Да, предатель вашей Великой войны. Ты знал его?
— Нет. Моя мама была рабыней мерков. Он умер, когда я был младенцем.
— Тем не менее, ты сохранил его фамилию. В этом есть определенная гордость. Я отношусь одобрительно к такому в любом, из моей расы или из вашей.
— Шив? — спросил Ричард.
Хазин встал и вернулся к алтарю, затем прислонился к нему и оглянулся на Ричарда. — Будущее за этим миром.
— Республика — вот будущее. Если вы пришли после нас, вы никогда не победите.
— Преданный ответ, но, ты знаешь только о твоей Республике. Ты ничего не знаешь о нас, о том, что мы есть и чем мы станем.
Ричард подумал о корабле, на котором он сейчас находился, как легко он сокрушил «Геттисберг», о человеке с холодными глазами, который, как чувствовал Ричард, мог убить с непринужденной эффективностью.
— Шив — вот ваше будущее, Кромвель. В течении десяти поколений мы, из моего ордена, занимаемся разведением людей, в поисках желаемых черт: физическая сила, интеллект и ловкость. Тем, кто получает такие черты в следующем поколении позволяют продолжить скрещивание. Другие, — и он улыбнулся, — ну, им также находится применение.
Ричард недоверчиво посмотрел на него. Он понимал, что должен чувствовать возмущение и отвращение, но проклятый наркотик давал о себе знать. Каюта качалась и плавала. Свет сиял сквозь иллюминатор, отражая странные голубые глаза Хазина, приковывая его внимание.
— Вообрази, что пятьдесят тысяч таких воинов могут сделать с вашей армией. Но сражение не должно произойти. Вместо этого можно достигнуть компромисса, понимания без ненужного кровопролития.
— Республика никогда не сдастся, пока Кин и те, кто думает как он живы.
Хазин кивнул. — Да, я знаю. Просто моя мечта. Он вздохнул.
Как на странно, но Ричард ощутил симпатию, почти желание чтобы как-то понравиться, чтобы понять. Он боролся с этим, пытаясь остаться сфокусированным, чтобы найти что-то, всё, что угодно в этом помещении, чем он мог бы сражаться с ним, чтобы убить, чтобы умереть сражаясь.
— У тебя есть незаурядная сила, Кромвель. Я восхищаюсь этим. Все остальные слишком очевидны и послушны. На самом деле это временами довольно скучно.
Хазин приблизился и оставаясь стоя, посмотрел вниз на Ричарда.
— Я могу заставить тебя, я хочу, чтобы ты знал об этом. Шив разводят для нужд моего ордена. В пять их забирают у собственных матерей, которые отдают их с удовольствием, и в течение следующих пятнадцати лет их тренируют, в основном представители их собственной расы. Половина умирает в этом обучении из-за войны, или из-за другой работы, или из-за наших особенных целей.
— Особенных целей?
— Мы можем обсудить это позднее.
— Я даю им что-нибудь, чтобы верить, — он кивнул на черный алтарь. — Совмещение такой мощи с религиозной верой, и ты имеешь силу, которая наводит ужас. Ты, к сожалению, никогда не уверуешь. Всегда останется память о детстве, или других вещах. Я могу лишить тебя сил с тем, что в этом графине, сделать тебя сговорчивым на какое-то время, но ты никогда не будешь полностью одним из них.
— Зачем вы рассказываете мне это?
— Потому что у меня никогда раньше не было благоприятного случая, — ответил Хазин. — Это интригует меня. Ты не Шив, не один из миллионов других людей, живущих среди нас как рабов. Есть разница, должен быть способ как-то использовать тебя. Фокусирование на этом станет для меня интересным экспериментом.
Ричард изо всех сил старался сохранить самообладание, чтобы как-то избежать глаз, внезапную жажду, желание позволить мощи наркотика разлиться по его телу. После войны, в редких случаях, когда они с Василием бывали в Суздале, он видел не одного искалеченного ветерана, которые стали зависимыми от морфия, данного им в больнице. Они сидели в тенистом уголке, не обращая внимания на свою запущенность, путешествуя в грезах. Не это ли они делают сейчас со мной?
Он обернулся к графину и затем, с медленным преднамеренным жестом, свалил его. Когда графин падал со стола, он словно завис в воздухе. Зачарованный, он смотрел, как тот очень медленно упал, золотой сосуд опрокинулся, кристально голубая жидкость, булькая, потекла на темный деревянный пол.
— Нет, — прошептал он. — Я предлагаю вам поискать себе развлечение в другом месте.
— Я могу сделать это намного более болезненно, чем ты себе даже можешь представить. Мы можем медленно разрезать твоего друга на части прямо перед тобой для начала, а затем приступим к тебе.
— Валяйте. Мы в любом случае мертвецы.
Храбрые слова полились из него, несмотря на то, что мысль о том, что это должно принести, вселяла в него ужас. Он слишком хорошо знал на что они способны. Он не был уверен были ли эти мысли полностью его собственными или обуславливались наркотиком, но он чувствовал, что любая боль, которая придет, будет непродолжительной. По ту сторону наступит освобождение, где это, он не знал, возможно он снова увидит старика Василия, или посидит рядом с матерью и почувствует её теплые объятия. Чтобы жить иначе, поддаваться — он знал, что в конце концов он проведет свою собственную жизнь в бесславном стыде. Он не совершит туже ошибку, что и его отец, он не даст места страху.
Он не мог заставить себя торговаться ради жизни по своей причине, доказывая, что он не раб и не сын предателя. — Заканчивайте это и будьте прокляты, — произнес он, сохраняя голос холодным и ровным.
— Мне это нравится, — ответил Хазин, и Ричард почувствовал подлинное восхищение в его голосе, или же это в очередной раз был наркотик.
— Поверь в то, что ты слышишь, Кромвель. Твой жест, возможно, только что спас твою жизнь.
Он постарался не верить, но посмотрел на Хазина с нескрываемым удивлением.
— Да. Всегда существует некоторая скрытая цель во всеобщей ткани, и я думаю, что некий путь только что открыл себя для тебя.
Хазин пошел к двери и открыл её. Поздний дневной свет струился позади Хазина, создавая необычный нимбоподобный эффект вокруг него.
— Я пошлю кого-нибудь привести тебя в порядок, и позаботиться о твоих плачевных ранах. Поешь, Кромвель, и я могу заверить тебя, что предложенные еда и питье будут чистыми. Я хочу снова поговорить с тобой, когда твой разум прояснится.

— И все же вопрос остался без ответа, мой брат все еще жив?
Ясим стоял на Ведьмином выступе, который возвышался над огромным стечением народа, движущихся процессией. Он вошел в Имперский город на рассвете. Сражения не состоялось. Его флот и флот его покойного, оплаканного кузина Сара был достаточен, чтобы внушить благоговейный страх и не оказать никакого сопротивления.
Население, весьма прагматичное после двадцати лет гражданской войны, согласилось с его триумфальным возвращением без протеста. Дома, украшенные голубыми флагами Ханаги, быстро поменяли цвета, чтобы показать их вечную поддержку победителю.
Конечно, он объявит обычную амнистию, даже похвалит тех из двора, кто так лояльно служил его брату. Когда он обживется, он сможет начать тихий процесс устранения и мести.
И все же вопрос о выживании Ханаги по-прежнему витал. Выживший с флагмана Ханаги был выловлен из воды и он утверждал, что видел его покидающим корабль как раз перед его взрывом.
— Это было бы очень похоже на него — остаться в живых, — пробормотал Ясим, вглядываясь в небольшую тщедушную фигуру, завернутую в бело-золотое одеяние Великого Магистра.
— И на каком корабле он сбежал?
— Матрос не знает.
— Несомненно один из наших.
— Один из ваших?
Великий Магистр усмехнулся. — Ну конечно. Неужели вы думаете, что там было мало капитанов кораблей, которые являются тайными членами нашего ордена?
Ясим нервно посмотрел на Великого Магистра. — Вы сказали, что Хазин надежен, что он выполнит контракт.
— Да, я знаю.
— Я чувствую неуверенность в вашем голосе, Великий Магистр.
Ответа не последовало.